Бывший политзаключенный из Могилева рассказал правозащитному центру «Вясна» о годе в СИЗО и заключении в новополоцкой колонии № 1. Мужчину задержали в сентябре 2023 года за комментарии в интернете и приговорили к четырем годам лишения свободы. После освобождения и отъезда из Беларуси он анонимно описал иерархию среди заключенных, имитацию работы на промзоне, борьбу за очередь в душ и месяц в холодном ШИЗО.
«Верил до последнего, что это просто высказывание мыслей»
До августа 2020 года мужчина жил на две страны: работал в России, а в Беларусь приезжал к родным и в отпуск. Во время президентских выборов он находился за рубежом, за событиями на родине следил через интернет и там же начал оставлять первые резкие комментарии, не скрывая лица.
— С 2019 года я работал в крупной российской фирме. На тот момент мне с двумя высшими образованиями в Беларуси предлагали зарплату около 300 долларов, а в России — в три-четыре раза больше. Август 2020 года и выборы я встретил в России. Сам не голосовал, но внимательно наблюдал за всем через интернет. 9 августа, когда началась полная блокада информации, а потом дошли видео с убийством Тарайковского, это вызвало волну возмущения, ужас и горе. Я начал писать в социальных сетях, в телеграм. Высказывал свои мысли эмоционально и достаточно жестко, — рассказывает собеседник «Вясны».
Задержали его только в сентябре 2023 года. К тому времени в уголовном деле накопилось несколько сотен комментариев — эмоциональные реакции на новости, цитаты из стихов и иронические шутки.
— Большую часть комментариев, к счастью, перевели в административное дело, но осталось несколько уголовных статей. Я не скрывался, не чистил телефон, даже не имел двухфакторной аутентификации. Верил до последнего, что это просто выражение своих мыслей. Обвинения часто доходили до полного абсурда. Например, я перефразировал одно знаменитое высказывание Лукашенко. На суде я говорил, что это просто шутка, но статью все равно оставили. За одно только стихотворение Дениса Дудинского «Чем пахнет Беларусь», которое я прокомментировал, мне сразу добавили несколько статей: «оскорбление Лукашенко», «оскорбление представителей власти» и прочее. Больше всего эпизодов у меня было по 342-й статье, — вспоминает он.
«Доигрался, сгниешь в тюрьме»
Задержание прошло по стандартному для политических дел сценарию: сотрудники ГУБОПиК, щиты, угрозы уголовным делом для близких и требование выдать пароль от телефона.
— Приехали с бронещитами, заломали руки к стене, надели наручники. Начали угрожать: мол, доигрался, сгниешь в тюрьме. Пришлось ввести графический ключ. В РОВД я пробыл часов десять-двенадцать, никто не кормил. Около третьего часа ночи подсунули протокол, даже не дали времени почитать, сказали просто подписывать. В три ночи завезли в ИВС, — рассказывает мужчина.
Первые две недели в изоляторе временного содержания, по его словам, стали испытанием холодом и отсутствием сна.
— Сразу предупредили, что как «политический» я буду спать только на верхнем ярусе и никаких матрасов мне не дадут. Спали на голом железе. В камере на две кровати нас сидело пять-шесть человек: кто на полу, кто на скамейке. Окно всегда открыто, куртки днем забирали, выдавали только на ночь. Еду было невозможно есть: водянистая каша, переваренные макароны. За 14 дней мясо видели один раз в виде какой-то хлебной котлеты. Выживали на хлебе и теплом чае. Ни полотенец, ни туалетной бумаги не давали. Трижды в день нас выводили в позе «ласточки» — туловище наклонено вперед, руки сзади — и обыскивали камеру. Каждый день переводили в новую камеру, — вспоминает собеседник.
«От ужасного стресса у меня начался контактный дерматит»
Перед переводом в СИЗО мужчину привезли к областному прокурору.
— Он начал угрожать, кричать, а в конце спросил: «Если тебе так много чего не нравилось, почему ты до сих пор не уехал из страны?» Я настолько обалдел от этого вопроса, что на автомате ответил: «А почему я должен выезжать? Почему вы, которые до всего этого довели, остаетесь?» Он ничего не ответил, меня просто увезли, — рассказывает он.
После изолятора следственный изолятор показался облегчением: появились горячая вода, передачи и возможность общаться с людьми. Однако на фоне давления следствия начались проблемы со здоровьем.
— В начале октября я впервые за все время смог сходить в душ — холодная вода и хозяйственное мыло, но это было невероятно. В камере ребята нагрели воды кипятильником, сделали мне кофе. Наконец-то я почувствовал себя человеком. Однако на фоне угроз следователя о двузначном сроке у меня начался контактный дерматит. Медицина работала ужасно: когда в камере четыре человека слегли с температурой, врач дал одну таблетку парацетамола на всех. Спасало то, что родные смогли передавать мази и лекарства. С последствиями дерматита я борюсь до сих пор, принимаю антигистаминные и посещаю психолога, — говорит экс-политзаключенный.
По его словам, следователь пообещал свидание с родными, если он признает вину и быстро закроет дело.
— Я подписал все бумаги, но он меня обманул и отдал дело в суд. Все шесть или семь заседаний были полностью закрытыми. Только на оглашение приговора пустили родителей. В итоге мне назначили четыре года колонии и громадный штраф, — вспоминает собеседник.
«Теперь все зоны стали „красными“»
После апелляции осенью 2024 года мужчину этапировали в новополоцкую колонию № 1. Там он познакомился с порядками «красной» зоны, где руководящие должности среди заключенных достаются тем, кто согласился на прямое сотрудничество с администрацией.
— В колонии все новоприбывшие три недели проходят карантин. Нас учили делать доклад определенной формы и объясняли, кто такие люди с «низким статусом», у которых ничего нельзя брать. Всем политическим вешают желтые бирки, ставят на профучет, сразу выписывают замечание и лишают первой передачи. Черных зон с блатными больше нет. Все подписывают бумаги о сотрудничестве с администрацией, без исключений. Из тех, кто реально идет работать на руководство — завхозами, дневальными, бригадирами, — состоит отдельный отряд. Это так называемые «козлы». Раньше на эти должности ставили мошенников, но сейчас где-то 80% таких мест в Новополоцке занимают осужденные по наркотическим статьям или даже убийцы со сроками по 20 лет. Это люди, которые работают за поблажки и не стесняются сдавать других, — рассказывает он.
«Делать вид, что ты при работе»
Работа в колонии обязательна. Главное неформальное правило промзоны, по словам собеседника, — всегда выглядеть занятым.
— На промзону можно было пронести сигареты или мыло, но никакой еды. За одну конфету могли отправить в ШИЗО. Исключение делали только для диабетиков: даешь такому 15 конфет, 5 он забирает себе, 10 проносит тебе. Кто-то варил мыло, кто-то бил поддоны или снимал изоляцию с медной проволоки. Ходили слухи о большом заказе на деревянные ящики для снарядов, якобы в Украину. Я сортировал вручную полиэтиленовые гранулы от завода «Полимир» — черные, серые и белые, как та Золушка. Когда работы не было, мы просто скитались по территории, но обязательно с инструментом или метлой в руке, чтобы сотрудники не прицепились. Так называемая «имитация бурной деятельности», — вспоминает мужчина.
Отдельным испытанием, по его словам, становился поход в душ.
— В баню отряд водят только раз в неделю. На промзоне есть шанс помыться, но это целый квест. Воду дают около 15:30, первыми идут «белые бирки» — обычные заключенные. А в 16:00 у нас, «желтых бирок», проверка профучета. Только после этого мы могли идти в душ. Времени мало, народу много, душевые грязные и темные. Но я со своим дерматитом ходил ежедневно, — рассказывает он.
«Самое трудное в ШИЗО — полная изоляция от родных»
Несмотря на попытки избегать конфликтов, мужчина все равно оказался в штрафном изоляторе — на 30 суток.
— На улице уже была сильная холодина. Керамический кафель, открытое окно. Днем нары цепляют к стене, спать нельзя, а за сон на скамейке дают рапорт. Ночью просыпаешься от судорог, начинаешь приседать и отжиматься, чтобы согреться, и снова пытаешься уснуть хоть на пару часов. Все выходят оттуда сильно похудевшими. Умереть не дадут, каждый день приходит врач, но только чтобы поддержать жизнь. Там я приобрел привычку, которая отличает бывшего заключенного: когда нервничаю, я не могу стоять на месте и хожу от стены к стене. Но самое трудное в ШИЗО — это полная изоляция от родных. Они не знают, что с тобой, а ты не знаешь, что с ними, — говорит собеседник.
«Отряд пенсионеров» и самоцензура
По словам экс-политзаключенного, в новополоцкой колонии есть отряд, где большинство составляют люди пенсионного возраста, и условия там значительно лучше.
— Из 80−90 человек молодых там только около тридцати. Пенсионеры получают деньги и являются главными спонсорами колонии. Они постоянно «добровольно» завещают средства на благоустройство, поэтому в их отряде есть две стиральные машины и огромный холодильник, — рассказывает он.
С беларусским языком заключенным приходилось идти на компромисс.
— В целях безопасности почти все самоцензурировались и с администрацией разговаривали исключительно на русском. Лишние приключения никому не были нужны — все хотели звонить домой, ходить в магазин и писать письма. Но между собой люди часто и свободно общались по-беларусски, за это никого не наказывали, — отмечает собеседник «Вясны».
Сейчас мужчина находится за границей. Он признается, что до сих пор не может представить, как людям продолжают давать по 10, 15 или 20 лет за политику. При этом, по его словам, заключение заставило его заново посмотреть на жизнь и переосмыслить собственные поступки. За решеткой он много общался с мудрыми людьми, которые даже в его 40 лет открыли ему глаза на многие вещи, и теперь старается жить так, как решил для себя во время заключения.
